pisma_lane

старый рассказ

Почти по Кортасару

Это я – твоя старая совесть 

 Отыскала сожженную повесть…

 А.Ахматова, "Поэма без героя"

 Все огни-огонь

 Хулио Кортасар

…и за секунду до проснуться, серый свет пробивается сквозь ресницы,  "мама!" ага, ничего не вижу на циферблате, "ма-маа!"… будильник, шесть тридцать… пора…опоздаем в детский сад…на минуточку смежить веки… и звон… лязг. "Эй, девчонка". Она открывает глаза. Пахнет, как всегда – старой одеждой, мокрым сеном, тухлой едой. Табаком. Железом. Стражник дергает ее за рукав. Смеется. Она отворачивается, чтобы не дышать, не чувствовать, не быть. 

- Вставай! Слышь, ты…  девица! Повозка дожидается! 

Не плакать, не разреветься. В конце концов, сейчас… где-то под сердцем открывается отвратительная рваная дыра, невидимая. Страшно. Встать. Одежда клочьями липнет к телу. Она противна сама себе, она отключается, уходит куда-то, ноги передвигаются, как веревочные куклы на деревенском празднике… яблоки… деревня… мама. Очень хочется есть. В конце концов, надо и самой поесть. Включить газ, поставить чайник. Вытащить колбасу из холодильника, - ну тыпроснуласьдавай одеваться, колготки, сначала носочек, потом пятку… не тяни… молодец, быстренько чистить зубы… я тебе сделаю бутерброд… Она с трудом разлепляет губы, рот похож на гнилое раздавленное засохшее яблоко. … и все тело такое, и хочется содрать его, как эти тряпки… ничего, скоро сдерут……Как хочется яблок… Стражник придвигает к ней носком сапога что-то бурое, маленькое . неужели яблоко? Нет, хлеб.  Чудес не бывает.  Таких, во всяком случае. Бог не будет мелочами заниматься. 

Она тоже мелочь, если не справится с этим. 

- Поторопись! Можешь и не завтракать! Еда тебе больше не понадобится, слышь! Лучше мне отдай!

Не глядя она видит, как он наклоняется, обтирает хлеб рукавом, ест. Достает из кармана луковицу. Лука почти нет, надо зайти в овощной или на базар, и молока нет, и хлеба. Самое интересное, что и денег тоже нет. Ладно, не привыкать. Ну давай, зайчик, давай скорей вот умница, теперь личико помой, ты же можешь сама, маме надо одеться. Где же наша юбочка, крючок сбоку полетел, а мы ее булавочкой, любимая юбочка, клетчатая, еще мамина… вот кофточка коричневая,  правда позавчера со штанами одевала, ну не страшно, помада! Помада тоже скоро закончится, расчешемся в метро, маникюрные ножницы в сумку, тетрадь в сумку, вперед, родная, вперед, ну заинька, ну поторопись, ну сколько можно, ты что нарочнобыстрейаааааааа!

Вышли.

Молодец, иди сама, вон там уже любовьиванна машет тебе.

И быстро, но все же стараясь ставить ногу на полную ступню, каблуки надо подбить… щиколотка болит, сапоги превратились в тряпку, камешки режут подошвы. Стражник проверяет цепи. Кожа под железками превратилась в панцирь, ее ничего не задевает. Ничего.   Хорошо бы ей такой панцирь, когда ранили…   хорошо бы сердце оделось таким панцирем, закаменело, застыло. Тогда можно было бы не чувствовать, не вспоминать… ничьи глаза. Незачем.  Все кончено, сегодня вызывают, там будет начальство… наверно, выгонят, все-таки не тридцать седьмой год, не посадят. Да и не за что. Да? Ты так уверена?  Я ни в чем не уверена… я знаю, что жизнь моя заканчивается, я сегодня умру. Монсеньор Михаил-архангел, святая Екатерина, святая Маргарита… не оставляйте меня… Господи, не оставляй меня… как страшно… я полна… какие-то монахини стаскивают с нее разодранную, грязную одежду. Надевают какой-то мешок с дыркой. Рубище, говорит она себе. Не смотрит, да и не видно, чужие руки дергают, мнут, смеются чужие рты над головой, говорят что-то. Словно оглохла. Издалека все, мутно, непонятно. Хочется пить. Она наклоняется за кружкой, но тут ее хватают за волосы, давно не мытые, и срезают их. И хорошо, и легче. Темная слипшаяся масса лежит под ногами. А потом бреют голову, царапая, и снова надо унестись куда-то, не быть здесь. Мама. Дом. Комната совещаний во дворце. Дикая волна,  какой-то вой поднимается и вырывается наружу , но она его останавливает. Почти сразу. Невозможно…. стыдно бояться, стыдно. Ну не убьют же. Не надо так нагнетать. Всего-навсего вызов. Даже интересно. А если арестуют там же, не дадут вернуться домой? А ребенок? Даже маме не позвонила, даже… ну что за паника, перестань, ты не в кино. Ну, по башке дадут. В подземелье полутемно, в руке стражника чадит факел. Запах сырости. Не метро, а какие-то катакомбы, сильный ветер из тоннеля, толпа.  

Толпа окружает, теснит,  нечем дышать, и все равно это воздух. Кое-как стражник расчищает дорогу: "Посторонись! Пошел отсюда! Пшел, скотина!" Она не поднимает глаз. Кто-то перехватывает, одевает на голову дурацкий колпак, как-то они его закрепляют. Толпа вопит всеми голосами, не разобрать. Солнце слепит. Темно. И снова слепит. Чей-то портфель, чья-то спина, рука… как противно, Господи… изловчиться, приподнять ногу и изо всех сил опустить. Каблуки на этих босоножках с железными набойками, то, что надо. Ааа!. Кто-то хрюкает там, и пространство сзади чуть раздвигается, можно пройти к повозке. Люди сторонятся, звуки, запахи, кто-то плюет ей в лицо, крики, плач младенца. Младенцев не будет. Ничего не будет. Именуемая обычно Девой…

В кабинете накурено и жарко, главный редактор не смотрит в ее сторону .Еще какие-то- мужички. Никто не предлагает сесть, ну, значит, сама сяду. Не смотреть на них, вообще ни накого не смотреть, повозка качается, бьет в позвоночник, колпак съезжает… скорей бы. Нет, скоро не будет

Господи, что это у него в руках…это же ленкина рукопись… и фотокопии… как это к ним попало… дурочка ты, дура. А кто еще? Кто следующий? Не думать, не поможет… Ну, все. Теперь… жарко в животе, и лицо почему-то горит. А кто же заберет ребенка из садика? Кто-то что-то говорит, она почти не слышит – ровный, монотонный гул, и в нем изредка, какие-то отдельные слова пробиваются… молиться. Сосредоточиться на молитве. Почувствовать Божье присутствие. Сейчас все кончится. Скоро. Господь меня хранит, Господь меня защищает, Господь опора моя… 

"Вы идите домой и подумайте – эти слова падают куда-то в черный слепящий колодец. Стоит, замерев. – Идите, идите… - снова падают и там, в черноте, бесшумно взрываются, и каждый раз это глухота. И еще слепота. На секунду. – не можете уехать из горо… ребенок… вы же.. высокое дове.. печать.. в то время… мать.. советская … талантли… Наконец слова заканчиваются, и наступает тишина. И она не видит, не слышит, не чувствует ничего, все пропадает: белый слепящий свет, боль в локтях и запястьях, запах дерева, гул толпы, пробивающийся выкриками, страшная сухость во рту, и непонятный треск, и вдруг – еле-еле ощутимое ступнями - и сразу сердце проваливается от ужаса - тепло.

Зажгли.

Крест! Дайте крест!

Передают распятие, она прижимает его к губам, к лицу. Страшногосподииисусехристесвятаямаргаритасвятаяекатеринамонсеьормихаилархангелстрашномнестрашномнестрашно. Нет. Нет.

Нет.

Идиидидомойподумайхорошенькоктотебеэтопередалктоэтот мерзавецпотомприходипоговориморебенкебыхотьподумалародителейсвоихпожалела

Молча. Только молча. Только бы не закричать.

Аааааааааааааа!

Нет. Нет. Нет.

Помоги мне Господи,

Где бы я ни жила,

Что бы ни делала,

На каком бы языке ни говорила,

Даруй мне свободу,

Утверди во мне свободу,

Да стану я свободой,

И будь, что будет.

Я боюсь,

Не оставь меня милостью Своей,

Помоги мне,

Будь со мной.

Error

default userpic
When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.